Мастерство.





Д. Голсуорси, отрывки

Я знал его еще в ранней юности: он шил обувь моему отцу. Он и его старший брат занимали две небольших, соединенных вместе мастерских на маленькой улочке, которая в те времена была одной из самых фешенебельных в Вест-Энде.

Все в этой мастерской дышало каким-то спокойным достоинством. На вывеске не значилось, что владельцы — поставщики кого-либо из членов королевской семьи. Только немецкая фамилия — «Братья Геслер», а в окне несколько пар обуви. Помню, меня всегда занимала мысль, откуда и каким образом попали сюда эти несменяемые образцы: ведь он всегда шил обувь только на заказ, никогда не делал ее впрок, и казалось совершенно невероятным, чтобы заказанная ему обувь, смогла не подойти заказчику. Неужели он купил их, чтобы выставить в витрине? Это тоже казалось невероятным. Он никогда бы не потерпел у себя в мастерской и куска кожи, над которым не поработал сам. Кроме того, все они были уж очень хороши: пара бальных туфелек, таких удивительно изящных — лакированная кожа с матерчатой отделкой, — что при виде их просто слюньки текли; коричневые сапоги для верховой езды с изумительным темным глянцем, такие, как будто, хоть они и были совсем новые, их носили уже сотню лет. Все это мог создать лишь тот, кто познал Душу Обуви: настолько они воплощали в себе самую сущность всего, что можно надеть на ноги. Я понял это, конечно, гораздо позднее, но даже тогда, когда я — лет в четырнадцать — получил право заказывать у него обувь, меня поражало то чувство собственного достоинства, которым были исполнены он и его брат. Потому что шить обувь, такую, какую шил он, казалось мне тогда — и до сих пор кажется — настоящим чудом.

Помню, как однажды, протягивая ему свою еще детскую ногу, я робко спросил у него:

— Не правда ли, мистер Геслер, шить обувь ужасно трудно?

И он ответил, хитро улыбнувшись в свою рыжую бороду:

— Это есть настоящий искусстф.

В эту мастерскую заходили не так, как заходят в большинство других мастерских, с одной мыслью: «Обслужите меня, пожалуйста, поскорей, я спешу!» Нет, сюда входили торжественно, как входят в храм, и, сидя на единственном деревянном стуле, ждали, так как обычно в мастерской никого не было. Вскоре наверху, над мастерской, похожей на колодец, где было довольно темно и успокаивающе пахло кожей, показывалось его лицо или лицо его старшего брата. Гортанный голос, шлепанье плетеных домашних туфель по узкой деревянной лестнице — и он появлялся, без пиджака, с засученными рукавами, в кожаном фартуке, слегка сутулый, мигая глазами, как будто только что пробудился от сновидений, в которых он видел обувь...

Когда же я заказывал ему какой-нибудь новый фасон, который он мне еще никогда не шил, это превращалось в настоящий ритуал: он снимал с моих ног старую пару, долго держал ее в руках, как будто бы снова переживал те минуты вдохновения, в которые создавал ее, и возмущался тем, что кто-то мог испортить его шедевр. Затем, поставив мою ногу на кусок бумаги, он два или три раза обводил ступню карандашом, ощупывал нервными пальцами мою ногу, пытаясь уловить именно то, что мне нужно...

*

А неделю спустя, проходя по знакомой улочке, я решил зайти к нему и рассказать, как удивительно пришлись мне новые ботинки. Но, подойдя ближе к тому месту, где была мастерская, я больше не увидел его имени на вывеске. Зато в окне все еще стояли изящные бальные туфельки — лакированные, с матерчатой отделкой и коричневые, с темным глянцем сапоги для верховой езды.





Я вошел очень встревоженный. Две маленькие мастерские снова были соединены в одну. Навстречу мне вышел молодой человек, судя по внешности, англичанин.

— Могу я видеть господина Геслера? — спросил я.

Он бросил на меня какой-то странный, словно бы заискивающий взгляд.

— Нет, сэр, — сказал он. Нет. Но мы с удовольствием обслужим вас. Мастерская принадлежит теперь нам. Вы, несомненно, уже видели наши имена над соседней витриной. Мы выполняем заказы для некоторых весьма почтенных людей.

— Да, да, — сказал я. — Но что с Геслером?

— Он умер.

— Умер! Но я только в прошлую среду получил от него эти ботинки.

— Ах да, это ужасно! Бедный старик умер с голоду.

— Боже мой!

— Доктор сказал — общее истощение организма. И в таком состоянии он работал! Да еще поддерживал порядок в мастерской: ни одной душе не давал притронуться к работе — все делал сам. Когда он получал заказ, он тратил очень много времени, чтобы выполнить его. А люди не хотят ждать. И он растерял всех своих заказчиков. Вот здесь он сидел и все работал, работал... Надо отдать ему должное, никто в Лондоне не шил обуви лучше его. Но подумайте о конкуренции! И он никогда не рекламировал свою работу! А ведь у него была лучшая кожа, которую он сам и выделывал. Да, так вот все и случилось. Да и что можно было ожидать от человека с такими понятиями...

  • • Как вы думаете, каким бы стал мир, если бы все люди познали «душу» своего ремесла?
  • • Знаете ли вы людей, которые, подобно башмачнику, познали «душу» своего ремесла? Расскажите о них.
  • • «Душу» какого ремесла хотели бы вы постичь?
  • • Можно ли назвать башмачника счастливым человеком? Что было самым главным в его работе? Согласны ли вы с его словами, что шить обувь — это искусство?
  • • Всегда ли ремесло — искусство? Что, по-вашему мнению, необходимо для того, чтобы ремесло стало искусством?
  • • Почему люди входили в мастерскую башмачника, как в храм? Нарисуйте мастерскую башмачника.
  • • Можете ли вы рассказать о каком-либо месте, куда вы входите, как в храм?
  • • Как вы думаете, почему башмачник никогда не рекламировал свою работу?
  • • Как вы думаете, почему башмачник умер?
  • • Что вы предприняли бы, чтобы помочь старому башмачнику?
  • • Представьте себя заказчиком старого башмачника. Нарисуйте обувь, которую он сошьет вам.
  • • Если бы всем людям шили обувь на заказ, удобнее бы она была, дольше бы служила?
« Содержание « Вернуться  Продолжить »




Комментариев пока нет!
Ваше имя:
Ваш E-mail:
Комментарий:
Сумма цифр: код подтверждения
Внимание! Все поля обязательны для заполнения.
Пожалуйста, внимательно проверяйте правильность заполнения, потому что при ошибке ввода каких-либо данных Ваша информация может не сохраниться!